Ветер с Хурона

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: тлетворный, морально разложившийся запад (список заголовков)
16:38 

lock Доступ к записи ограничен

“...и тут та-акое началось!”
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:01 

Либертин

“...и тут та-акое началось!”
"Либертин" с Фармер на 14 лет опередил "Либертина" с Деппом, а я и не знала до сегодняшнего дня (до достижения мной тогдашнего возраста певицы, к слову):

(В чуть более лучшем качестве)

Прочла о том, что в творчестве Милен тема европейского либертинажа раскрыта в такой себе видео-дилогии, созданной в 1986/89 гг.— помимо "Libertine" существует "Pourvu Qu'elles Soient Douces" (на Ютубе клип порезали надвое):



Для англопонимающих цитирую статью.

ROYALTY ON SCREEN: Mylène Farmer's "Libertine 1 & 2" (1986/89)

by Darius Kadivar
12-Dec-2010

...

P. S. Зря все-таки "libertine" переводят как "распутник": либертин ведь пошел от латинского либертуса (вольноотпущенника) и обозначает вольнодумца, а вольнодумец это, если вникать в происхождение слов, не просто "свободомыслящий" — "волевой/вольный/могучий духом/душой/разумом"; а распутник это сошедший с пути, вернее, Пути (в значении дао, угу)) Претит уподобляться Задорнову, я ведь не лингвист, но так как критичность ума вкупе с высшим гуманитарным имеются — не могу не.

@темы: а я отвечу песней, cinеmatographe, Mylеne Farmer, запретные цвета, заметки, господамы, вы очень кстати — тут у нас разврат!, трава™, тлетворный, морально разложившийся Запад, пишут, что..., маскарад, истории

02:20 

Между прочим

“...и тут та-акое началось!”
Если бы я пылко и откровенно писала здесь о всех своих канонах, симпатиях-антипатиях — большая половина немногочисленных ПыЧей наверняка бы разбежалась.;) И если бы я считала расхождение вкусов достаточным поводом для отписки— мои избры бы были совершенно другими.
Вива толерантность, чо.

Но под катом все-таки много перепостов (я была у Мильвы и впечатлилась) с ... и с... а смотрите тэги.:-D И если пересилит любопытство, не жалуйтесь потом, я же для себя и единомышленников))
читать дальше

@темы: Benedict Cumberbatch, David Burke, Hugh Laurie, Jeremy Brett, Jude Law, Lawrence of Arabia, Martin Freeman, Robert Downey Jr., SH, cinеmatographe, Азъ, брудершафт, вы очень кстати — тут у нас разврат!, господамы, заметки, запретные цвета, маскарад, налетай, торопись, покупай живопись!, они кружили друг вокруг друга, пишут, что..., стоп-кадр, тлетворный, морально разложившийся Запад, трава™, ха-хи-хе-хо, я имею вам сказать пару слов

17:41 

Доступ к записи ограничен

“...и тут та-акое началось!”
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
22:03 

Восприятие

“...и тут та-акое началось!”
Пересматривала клип Марка Романека на Closer NIN и он мне внезапно напомнил — эстетически-концептуально — фотоработы Хельмута Ньютона. Поняла, что реакция в обоих случаях тождественна: раньше — душу тошнит, тело довольно, сейчас — радость Джека Потрошителя или там доктора Франкенштейна)) И пока (хе-хе) совершенно не тянет оценивать произошедшие с моим восприятием изменения, анализировать что-то; мне тупо хорошо как есть.=)
А помимо Ньютона еще де Сад, Такато Ямамото, "Коррида любви" Осимы, "Нотр-Дам де Амои" Сефирот, и... много чего. Но бесчувственней я не стала, и не стала более жестокой, напротив. Просто по-другому стала реагировать на определенные вещи.


P. S. Раз уж речь зашла о Резноре, то попикспамлю:
Трент ранний и трепетный, с шухером на голове
..."снейповидный" классический
...готичный
..."снейповидный" модерный

@темы: Nine Inch Nails, Trent Reznor, SS, трава™, тлетворный, морально разложившийся Запад, стоп-кадр, сон, сотканный из снов, маскарад, запретные цвета, заметки, вы очень кстати — тут у нас разврат!, Азъ

00:27 

Две стороны одной монеты

“...и тут та-акое началось!”



Внезапно, слушая ММ, поняла, что кроме нее и после нее был только один единственный певец (из тех, которых я знаю), способный так откровенно, так чувственно, так безоговорочно делать это своим голосом — Плант. Make love. С миллионами слушателей за раз. Мэрилин — придыханием, шепотом, обещанием, Роберт — стоном, криком, оргазмом.





@настроение: ooo, oh oh oh oh oh yeah

@темы: стоп-кадр, маскарад, заметки, господамы, вы очень кстати — тут у нас разврат!, а я отвечу песней, Robert Plant, Marylin Monroe, тлетворный, морально разложившийся Запад, трава™, я имею вам сказать пару слов

18:30 

Фотоискусство

“...и тут та-акое началось!”
... переступая босыми ногами по холодному полу балкона, в кожаном плаще (немцы даже сейчас, даже для женщин шьют нечто эсэсовское) на голое тело смотрю на осень. Ее так много, так безоговорочно уже, что — сквозь щели и везде.

Архивное предпоследнее.

Джиа Каранджи – разные фотографы



Источники: фан-сайти Джии, вся Сеть

Джиа Каранджи – Хельмут Ньютон – кроссдрессинг (март 1979, для Vogue Paris)



Хельмут Ньютон – кроссдрессинг (1975, для Vogue Paris)



Хельмут Ньютон – работы разных годов

(фото в превью; много женской наготы)


Питер Линдберг



Стивен Мейзел



Курящие дамы:


1. Irving Penn, 1949
2. Lillian Bassman, Evelyn Tripp, 1954
3. William Klein, Hat and 5 Roses, 1956
4. William Klein, Anouk Aimée, Paris, 1961


@темы: тлетворный, морально разложившийся Запад, стоп-кадр, сherchez la femme, маскарад, запретные цвета, господамы, вы очень кстати — тут у нас разврат!, архивные материалы

21:01 

Rock 'n' Roll Suicide

“...и тут та-акое началось!”
В нигде, на пленках несуществующих смертей запечатлены последние мгновенья жизней рок-легенд.
Достать бы эти записи, овеществить – и сделать клип.
Под «Rock 'n' Roll Suicide» Дэвида Боуи.
(Боуи, нож срезает «цветы зла»…)

Но когда-то мне песня понравилась исключительно мелодией и тем, как ее, эту мелодию, творит голос 25-летнего Дэвида. Не скажу, что была покорена вокалом, тембром, чем-то подобным – просто случилась такая безоговорочная, щемящая, тоскливая и больная влюбленность. В песню, в автора, в эпоху. В того Боуи, который – записи и фото, мемуары – прошлое. Прошлое, двери в которое не открыть никак. Недосягаемое и почти непостижимое. (И я, я тоже, день ото дня становлюсь прошлым – сейчас это ощущается особенно сильно, сейчас – за пару лет до возраста, когда Она заносит косу. Но рок-н-ролл мертв, а Дэвид еще нет – человек, стареющий в тени собственной легенды, неувядающей и блистательной; и хочется так же, но нет – будет иначе, ведь началось позже и когда закончится, и как, и кем – неясно.)






До сих пор понять не могу, почему такие вот фото переворачивают душу:


***

@темы: David Bowie, cinеmatographe, Азъ, БГ, а я отвечу песней, архивные материалы, заметки, маскарад, стоп-кадр, тлетворный, морально разложившийся Запад, трава™, я имею вам сказать пару слов

17:32 

Не могу не поделиться

“...и тут та-акое началось!”
Такого рода записи вообще-то для Мыслеслива, но там формат несколько другой, а я хочу именно так, как хочу))

Во-первых, Бодлер. Которого я в школьные годы считала волнующе порочным, в студенческие — слегка занудным и неслегка пафосным. Листая вчера по надобности "Абсент" Фила Бейкера вычитала следующее:

Более молодой современник Мюссе, Шарль Бодлер, автор «Цветов зла», считался – особенно по другую сторону Ла Манша – воплощением порока. На самом деле он был сложнее. Кристофер Ишервуд попытался определить некоторые противоречия его натуры: Бодлер – верующий богохульник, неряшливый денди, революционер, презиравший массы, моралист, очарованный злом, и философ любви, который стеснялся женщин. В своих «Дневниках» Бодлер пишет: «Совсем еще ребенком, я питал в своем сердце два противоречивых чувства – ужас перед жизнью и восторг перед нею. Вот они, признаки невротического бездельника!»
Бодлер гениально исследовал новые ощущения, вызванные городской жизнью, ранним модерном и тем, что мы теперь называем психозом и неврозом. Он распространил сферу искусства и поэзии на прежде запрещенные предметы, находя в них новую странную красоту. Был он и приверженцем дендизма, особого отношения к жизни, даже философии, а не только стиля в одежде. Его не трогала идея «прогресса», он ненавидел банальность современной жизни и верил в первородный грех. В конце жизни он стал бояться безумия, пытался бросить пьянство и наркотики и начал молиться с новой силой не только Богу, но и Эдгару Алану По (которого он боготворил и переводил на французский), как молятся святому о заступничестве.
Ишервуд пишет: «Париж научил его порокам – абсенту и опиуму и экстравагантному дендизму его молодости, который втянул его в неоплатные долги». Бодлер, как и Мюссе, перевел «Исповедь» Де Квинси и сам бесподобно рассказал о гашише, опиуме и алкоголе в «Искусственном рае» и в эссе «Сравнение вина и гашиша как средств умножения личности». В книге Жюля Берто «Бульвар» есть такая сцена: Бодлер торопливо входит в «Cafe de Madrid», садится за столик, отодвигает графин с водой, говоря при этом: «Вид воды мне противен», а затем, «невозмутимо и отрешенно», выпивает два или три абсента.
Бодлер не писал специально об абсенте, а всякий крепкий напиток называл «вином». Возьмем его известное стихотворение в прозе «Пейте!» («Envirez vous» – «напивайтесь», «опьяняйтесь»).
Пьяным надо быть всегда. Это – главное, нет, единственное. Чтобы не чувствовать ужасного ига времени, которое сокрушает плечи и пригибает вас к земле, надо опьяняться без устали. Чем же? Вином, поэзией, добродетелью, чем угодно, лишь бы опьяняться.

И если на ступенях дворца, на зеленой траве оврага или в угрюмом одиночестве комнаты вы почувствуете, очнувшись, что опьянение слабеет или исчезло, спросите у ветра, у волны, у звезды, у птицы, у часов – у всего, что летит и бежит, плачет и стонет, катится, поет, говорит наконец: «Который час?» И ветер, волна, звезда, птица, часы ответят вам: «Пора опьяняться! Чтобы нас не поработило время, пейте, пейте всегда! Опьяняйтесь вином! Вином, поэзией, добродетелью, чем угодно».
Стихи – не только о вине, хотя многие, от Рембо до Доусона и Гарри Кросби, позднее вели себя так, словно речь шла лишь об этом. Вино для Бодлера – символ, почти как в персидской мистической поэзии, а настоящая тема – та маниакальная напряженность, то вдохновение, которые побеждают время. Возможно, самая близкая параллель – мысль Уолтера Пейтера в «Заключении» к его книге «Ре нессанс» о том, что надо «всегда гореть сильным, ярким, как драгоценный камень, пламенем, сохранять в себе этот экстаз. Тогда жизнь удалась».


И, конечно же, фраза "Всякий человек носит в себе известную дозу природного опиума." настолько меня не оставила равнодушной, что, как видите, я ее поместила в подпись даже (к тому же она органична в новом и, надеюсь, на ближайшее время последнем бложном дизовском концепте).
Шарло прекрасен, спору нет. С дурью всяческой это он зря, но, цитируя цитирующего Уайльда Бейкера: "Нужно принимать человека таким, какой он есть. Зачем жалеть, что поэт – пьяница? Лучше жалеть, что не все пьяницы – поэты." (Спорно, но красиво, как и все, что Оскар говорил.)

Теперь перейдем к номеру второму (в книжке много личностей незаурядных и влиятельных, но эта конкретная личность мне была до вчерашнего дня не знакома и она — смех и слезы) — Альфреду Жарри:

В «Манифесте сюрреализма» (1924) Бретон перечисляет некоторых выбранных им предшественников сюрреализма и говорит, в чем именно, по его мнению, их сюрреализм. Рембо, как мы видели, предварил сюрреалистов «в жизни и во многом ином», Джонатан Свифт – «в язвительности», маркиз де Сад – «в садизме», Бодлер – «в морали», а вот «Жарри – в абсенте».

Альфред Жарри (1873 — 1907) был странной фигурой. Его собственная жизнь – такое же его творение, как и пьесы, и, в конце концов, неотделима от них. Низкорослый, почти карлик, говоривший то отрывисто, то монотонно, носивший накидку и огромный цилиндр, который «выше его самого», Жарри мгновенно привлек внимание литературного Парижа. Он жил в глубине тупика, неподалеку от бульвара Пор Руаяль, и винтовую лестницу, ведущую к его жилищу, украшали кровавые отпечатки ладоней. Его крохотная каморка была задрапирована черным бархатом, обвешана распятиями и кадилами и полна сов.
Жарри потреблял спирт, абсент и эфир в немыслимых количествах, главным образом – с магическими или шаманскими намерениями и катастрофическими результатами. Он недолюбливал женщин, но близко дружил с мадам Рашильд, <...>.
Любимым напитком Жарри был, как известно, абсент, хотя позднее, когда у него стало плохо с деньгами, он обратился к эфиру, который даже хуже абсента. Ему нравилось называть абсент «l’herbe sainte». Ко всякой другой воде он развивал в себе отвращение; тут он напоминает американского комика У.С. Филдса, который говорил: «Как вы можете это пить? Там совокуплялись рыбы!»
«Трезвенники, – говорил Жарри, – это несчастные люди, находящиеся во власти воды, ужасного яда, столь едкого и всеразъедающего, что именно ее выбрали для мытья и стирки. Капля воды, добавленная в чистую жидкость, скажем – абсент, делает ее мутной».

Жарри никогда не находился во власти воды, которая, видимо, была с ним несовместима. Кто то однажды ради шутки дал ему полный стакан, и, думая, что это прозрачная водка, Жарри залпом выпил ее. Он перекосился, ему было плохо весь день.
По словам мадам Рашильд, Жарри стал жить в «том постоянном опьянении, в котором он словно бы все время дрожал». Жарри одолжил у нее ярко желтые туфли на каблуках и надел их на похороны Малларме. По большей части он нравился людям – Оскар Уайльд сразу проникся к нему симпатией и называл его очень привлекательным. «Он совершенен как очень милый продажный мужчина». Однако он умел действовать людям на нервы. Очень бледный, но совсем не слабый, Жарри делал все сверх меры. Он был фанатичным велосипедистом и ездил наперегонки с поездами (очень дорогой гоночный велосипед, последнее слово техники того времени, «Super Laval 96», он купил в кредит в 1896 году и не успел выплатить деньги к своей смерти, в 1907 году). Он обожал огнестрельное оружие и ходил по Парижу ночью, пьяный, с двумя револьверами и карабином. Когда кто нибудь на улице просил у него прикурить, он выхватывал револьвер и стрелял ему в лицо (получалось что то вроде игры слов). Слава Богу, он никого не убил. Выезжая за город, он стрелял кузнечиков. Однажды он стрелял по мишеням, прикрепленным к стене сада. Соседка стала жаловаться, что он подвергает опасности жизнь ее детей, и он заверил ее, что, если подстрелит кого нибудь, поможет ей сделать новых.
<...> Как и Уайльд, Жид симпатизировал Жарри и вспоминает его таким, каким он был в 1895 году: «Это была лучшая пора его жизни. Он был немыслимым человеком, я встречал его у Марселя Швоба, и всегда ему очень радовался, пока он не допился до белой горячки».
Кроме того, Жид говорит, что он был похож на «кобольда с пропитым лицом, одевался, как цирковой клоун, и играл фантастически напряженную и запутанную роль, не проявляя никаких человеческих черт». Ужасное, намеренное пьянство было, в сущности, попыткой разрушить различие между внешней и внутренней реальностью, а своими эскападами он хотел стереть границы между искусством и жизнью. Жарри стал отождествлять себя со своим чудовищным созданием, гротескным, комическим антигероем, играющим главную роль в пьесе «Король Убю».
Действие «Короля Убю» происходит «в Польше, то есть нигде». Декораций почти нет, только «пальмы у подножия кровати, стоящие так, чтобы слоники на книжных полках могли щипать их листья». Косвенно вдохновленный трагикомическим школьным учителем, Папаша Убю – грубый фарсовый персонаж, убийствами расчищающий путь к польскому трону. Он отравляет своих врагов щеткой для унитаза, которую носит, как скипетр, и устанавливает в стране террор и разврат. В конце концов его побеждают сын короля и царское войско, и он бежит во Францию, где грозится продолжить свое дело. Жарри поставил эту пьесу (в ней играли куклы) у себя в мансарде, еще в 1888 году. Премьера на театральной сцене состоялась в 1896 году, и декорации создал Тулуз Лотрек.
Они были знакомы по «Revue blanche», анархистскому журналу, в котором Жарри мог появиться в женской блузке и розовом тюрбане. Оба низкорослые, просто карлики, оба – скандалисты и оба – приверженцы абсента, Жарри и Тулуз Лотрек, по всей видимости, сразу нашли общий язык. Самый последний биограф Тулуз Лотрека Дэвид Свитман пишет, что тому довелось умереть раньше Жарри, «но они разделили много выпивки и… хохота в обществе еще одного обреченного
„Уайльд“, прежде чем болезнь и Зеленая Фея забрали их обоих».
Свитман называет пьесу Жарри «грязной, непотребной, скандальной, абсурдной и просто абсолютно грубой». Актер, исполнявший роль Убю, выходил на сцену в костюме толстяка с какой то загогулиной спереди и открывал спектакль единственным словом «Merdre!», образованным от «merde» («дерьмо»). Публика тут же приходила в бешенство, и начиналась битва «за» и «против». Беспорядок продолжался минут пятнадцать, прежде чем спектакль мог идти дальше.
В театре были Йейтс и Артур Саймонс. На Йейтса все это произвело очень неприятное впечатление. Он кричал, защищая пьесу, чтобы поддержать радикалов, но у него остался грязный осадок. Вместо интроспективной символистской эстетики, которую он любил, здесь было что то грубое, «объективное», некая уродливая жизненность, которая впоследствии определила большую часть XX века и стала предвестием, даже началом тоталитаризма. Бретон позднее сказал, что пьесы о Папаше Убю предвосхитили «и фашизм, и сталинизм». Для Йейтса Убю был предвестником будущих несчастий: «После нас, – писал он, – грядет „дикий бог“».
Из «Убю» это никак не следует, но Жарри был очень образован. Он прекрасно знал античность, любил неоплатоников, геральдику и Томаса де Квинси. У него было больше общего с Йейтсом, чем тому казалось; его затронуло возрождение оккультизма во Франции XIX века, и он прекрасно разбирался в тайнах таро.
Он читал французских оккультистов, вроде Станисласа де Гуайта и Жозефена Пеладана, и именно в этом контексте пил абсент, сознательно культивируя галлюцинации. Он хотел не притупить чувства, но стать безумным, выйти за пределы разума.
Он стремился превратить свою жизнь в сон наяву. Оскар Уайльд уже писал, что надо объединить искусство и жизнь, но Жарри делал это с той интенсивностью, которая скорее стремилась в будущее, к сюрреализму, чем в прошлое, к Уайльду. Когда его силой уводили после эпизода с Маноло, он воскликнул: «А что, неплохо написано?» – «Можно сказать, – говорит Бретон, – что после Жарри гораздо больше, чем после Уайльда, разделение между искусством и жизнью, которое долго считалось необходимым, осмеяли, оскорбили и отвергли в принципе». После Жарри биография неуклонно просачивается в литературу: «Автор разместился на полях текста… „и“ никак невозможно освободить завершенное здание от рабочего, который твердо решил установить на крыше черный флаг».
Жарри шел дальше простого слияния искусства и жизни, которое многие считают главным в авангардизме; он пытался соединить сон и бодрствование. В той же мере оккультист и эзотерик, что и авангардист, он продолжает, по словам Роджера Шаттака, традицию Жана Поля, Рембо и, особенно, Жерара де Нерваля, который говорил, что хочет «править своими снами». Позднее Бретон писал: «Я верю, что в будущем сон и реальность, которые кажутся столь взаимоисключающими, объединятся в некую абсолютную реальность, сверхреальностъ» . Жарри старался выбрать кратчайший путь.
Взгляды его на эти вопросы видны из романа «Дни и ночи». Герой – любитель абсента, новобранец Сенгль, который дезертирует из французской армии. Жарри сам был призван на военную службу, но его демобилизовали по причине «преждевременного слабоумия». Дезертирство Сенгля – не только буквальное, но и метафорическое; это глубоко духовное бегство, он ушел «далеко», убежав в себя.
«Дни и ночи» – это реальность и сон. Жарри пишет, что Сенгль вслед за Лейбницем «верил в первую очередь, что существуют только галлюцинации, или только восприятия, и нет ни ночей, ни дней и жизнь непрерывна». Она непрерывна точно так же, как непрерывно и равно всему сущему сознание в «Тибетской книге мертвых», которая бы понравилась Жарри, если бы ее перевели до его смерти .
До этого отрывка (в главе «Патафизика») мысли Сенгля принимают отчетливо магический – или психотический – оттенок. Он обнаруживает, что они могут контролировать внешний мир: «Сенгль проверил свое влияние на действия мелких предметов и решил, что имеет право принять подчинение мира». Напившись абсента и коньяка, он замечает, что может контролировать игральные кости, предсказывая сопернику, как они лягут, поскольку видит это заранее мысленным взором.
Внешняя жизнь Жарри проходила не гладко. Бедность прочно держала его. Он ловил для себя рыбу в Сене, частью – из чудачества (красил же он волосы в зеленый цвет), но частью – из нужды. Теперь он снимал тесную, мрачную комнату в доме 7 по улице Кассетт, которую называл «Великой Мастерской Облачений», потому что этажом ниже была мастерская, где шили церковные одеяния. На каминной полке у него стоял каменный фаллос, подарок Фелисьена Ропса, в лиловой бархатной шапочке. Потолок был таким низким, что сам Жарри задевал его головой, другим приходилось нагибаться. У кровати не было ножек – он говорил, что низкие кровати снова входят в моду, и писал, лежа на полу. По словам Шаттака: «Говорили, что там можно есть только камбалу».
Пьянство Жарри не убавлялось, скорее, оно даже усилилось, так как теперь он обратился к эфиру, когда не мог купить абсента.<...>
В конце концов Жарри серьезно заболел и был вынужден обратиться к «merdcins». Пить на пустой желудок вреднее, и здоровье Жарри было подорвано голодом. Часто говорят, что алкоголиков убивает не просто алкоголь, а образ жизни, который его сопровождает; так было и с Жарри. Он писал другу: «Поговаривают, будто… папаша Убю
„то есть, конечно, сам Жарри“ пьет, как лошадь. Признаюсь тебе как старому другу, что я в некотором роде разучился есть, и только этим болен».
Мадам Рашильд он писал: «Мы должны подправить легенду. Папаша Убю, как меня называют, умирает не оттого, что слишком много пил, но оттого, что не всегда много ел». Кроме того, Жарри рассказал приятельнице о характерной для него вере: мозг действует после смерти, разлагаясь, и сны эти и есть рай. Перед смертью он попросил, чтобы ему принесли зубочистку. Принести ее успели, он очень обрадовался и почти сразу умер.

@настроение: в размышлениях, не заняться ли производством домашнего абсента (в Стране Мертвых Снейп считался богемным зельеваром... хи-хи)

@темы: я имею вам сказать пару слов, тлетворный, морально разложившийся Запад, пишут, что..., маскарад, Charles Baudelaire, Alfred Jarry

21:45 

Как насчет капельки британского юмора?

“...и тут та-акое началось!”
главная